Музыкальная шкатулка, ребенок и молчание взрослых
Ребенок боится. Что делать?
Вечная тема - мужчина и женщина.
Травма поколений
Психологический запор у детей, что делать?
Как работает психолог с семьей. Ликбез для родителей.
«История родителей запечатлена в теле ребенка»
Дети и гаджеты

Музыкальная шкатулка, ребенок и молчание взрослых

Аннмари Амад, принимающая Зеленого дома (Париж), психоаналитик

В «Психопатологии обыденной жизни» Фрейд отдельной строкой выделял те многочисленные мелкие события, столь свойственные нашей жизни: забывание имен, потеря дорогой нам вещи, оговорки. Мной всегда владело желание реабилитировать повседневность. Ведь она расставляет вехи в жизни самых маленьких, что взрослые зачастую не замечают, «вписав» всю свою заботу о ребенке в один-единственный регистр удовлетворения потребностей. Они могут с легкостью обойти вниманием тот факт, что повседневность является для ребенка особым – привилегированным - временем, когда разворачиваются для него вопросы, которые столь важны для него. Морис Бланшо в «Бесконечном разговоре» пишет: «Повседневность - это мы сами в своем обыкновении. Большей частью мы рассматриваем повседневность как лишенную своей собственной истины (…) Она ускользает от нас, она принадлежит незначительности, а в незначительном нет ни истины, ни реальности, ни тайны; тогда как именно повседневность и может быть местом всякого возможного значения» [3]. Действительно, в «Зеленом Доме» мы не столько принимаем детей и родителей в повседневности – текучести - каждого дня, сколько стараемся оказаться рядом с ними в эти моменты упущенных и случайных действий, которые свидетельствуют о том, что не полностью вытесненный психический материал не утратил своей потенциальной силы и готов явиться вновь. Именно об этом и пойдет речь в первом эпизоде, который я собираюсь вам представить: как такой, на первый взгляд, незначительный момент, когда ребенок рассматривает музыкальную шкатулку, становится сосредоточием самых разных смыслов.

Трехлетний мальчик наводил на всех ужас своим грузовиком, пытаясь изо дня в день наехать им на ползающих малышей. Он завершал свой маневр в самый последний момент, резко тормозя перед своей младшей сестренкой, семи месяцев отроду, которая обычно обустраивалась рядом с мамой на ковре. Все принимающие изо дня в день вмешивались в ситуацию, но безрезультатно. Один из принимающих даже как-то сказал, что если малыш будет продолжать не соблюдать правила «Зеленого Дома», то его маме придется в течение какого-то времени не приводить его в «Зеленый Дом». Эту переданную мамой угрозу ему было выслушать нелегко. Однажды вечером, около 18.45[4] я обнаружила его сидящим в углу комнаты, как-то особенно притихшим. Он сидел, держа в руках музыкальную шкатулку в форме сердечка, и его затуманенный взгляд был словно обращен внутрь себя. В 19 часов он все еще оставался на прежнем месте, казалось, поглощенный какой-то безграничной печалью, и мне подумалось, что, быть может, точно такая же музыкальная шкатулка лежала у него в кроватке, когда он был младенцем. Я не стала нарушать его созерцание и лишь перед самым уходом заметила его маме: «Ваш ребенок просто поглощен этой музыкальной шкатулкой в форме сердечка, у него в детстве была такая же?» Услышав мои слова, она отпрянула, ее глаза приобрели тот же светлый оттенок, что и у сына, она загородила стоящую за ней ее мать - бабушку детей - и прошептала: «Да… нет… это маленькая сестренка… но она умерла, пожив всего три дня», и она поднесла палец к губам, призывая меня к молчанию. Неделю спустя, она вновь пришла к нам, села и уже нормальным голосом рассказала мне следующее. Между старшим сыном и младшей сестрой была еще одна девочка, которая скончалась от сердечной болезни на исходе третьего дня. Ей в гробик положили музыкальную шкатулку, которая изначально была куплена ее матерью, бабушкой детей, для ее маленького внука. «Но он ничего не видел, его тогда не было в доме, он был у родителей моего мужа». Я спросила: «А что ему сказали по возвращению домой?» Она ответила: «Ничего, мы купили ему тогда грузовик». И она поднялась, прервав беседу, - я с пониманием отнеслась к ее нежеланию продолжать разговор, вписанный между этим маленьким "ничего"… и объектом-грузовиком, неизменным камнем преткновения между мальчиком и принимающими. Пять минут спустя она вновь, в тех же словах, рассказала эту историю другому принимающему, но на этот раз их сопровождали переживания – она расплакалась и долго оплакивала свою давнишнюю боль. Выяснилось немало подробностей, касающихся обстоятельств смерти ее дочери. После этого дня мальчик больше не «давил» ни маму, ни свою маленькую сестренку – мама смогла спокойно расположиться в кресле вместо того, чтобы сидеть на полу рядом с дочерью и неусыпно следить за ней. Для малышки же это стало поводом к проявлению самостоятельности. Мама детей завязала отношения с другими мамами. Но в течение следующих шести месяцев она лишь здоровалась и прощалась со мной, пока однажды она вдруг не сказала мне: «На следующей неделе день рождение моего сына. Я хотела бы отметить его в «Зеленом Доме», в тот день, когда работать будете вы». Воцарилось долгое молчание, прежде чем она продолжила: «Помните, я сказала, что Пьер никак не отреагировал на смерть сестры? Не знаю, как я могла такое вам сказать. В последнее время я стала вспоминать - он задавал мне тогда столько вопросов!». И она выложила мне всю череду тех призывов ребенка, между его полутора и тремя годами, которые она тогда не понимала, но хорошо запомнила.

Я решила вам представить этот небольшой рабочий эпизод, поскольку он позволяет нам несколько изменить перспективу привычного видения. Принимающий не является посредником между ребенком и родителями, донося до ребенка затрагивающую непосредственно его историю. Сам ребенок, понятый принимающим, становится проводником семейной истории, - он становится тем, кто способен вос-произвести прошлое.

Первый момент

Кончина сестренки, когда мальчику было полтора года. Психический аппарат ребенка «поражен»[5], хотя и без явных внешних проявлений. Однако полтора года спустя некий предмет – музыкальная шкатулка – передает ребенку сообщение, в то время как контекст, в котором этот предмет воспринимался изначально, для свидетелей этого созерцания ничего не означает. Этот предмет становится для субъекта той соединительной чертой между двумя периодами его жизни и, соответственно, приводит в движение всю череду восприятий, о которой даже не подозревают окружающие - взгляд его уходит в себя и застывает там надолго, порождая некое «прободение».

Второй момент

Ребенок, заточенный в невозможности проявления соболезнования по умершей сестренке, берет на себя роль проводника семейной истории, он становится тем, кто доносит до сознания матери боль потери. Если, как говорит Дольто, ребенок не ощущает страха смерти, и если, по словам Фрейда, быть мертвым для ребенка значит исчезнуть, это не отменяет того, что событие смерти имеет для ребенка внутренние последствия. Смерть вплетена для субъекта во временную либидинальную ткань, поступательно разворачивающуюся с момента его рождения. Даже если психический аппарат еще не созрел для того, чтобы понять, что она собой представляет, он уже достаточно «прорисован» в своих отношениях с Другим, чтобы регистры, которые определяют его субъективность, были затронуты. Он будет страдать до тех пор, пока некий свидетель в присутствии матери не переведет в слово то, что он чувствует, и мать, включившись в это означивание, не впишет событие смерти в «цепь времен».

Третий момент

Именно в этот третий момент я взяла на себя функцию даже не столько свидетеля, сколько того, кто позволил субъекту поддержать самого себя, позволил связать два события.

Мать мальчика потеряла ребенка. Очевидно, что она заморозила свою боль внутри себя, и, как следствие, она «прошла мимо» факта, что ее сын тоже потерял сестру. Для маленького мальчика что-то осталось не выраженным в словах, грузовик пришел на место слов, проясняющих отсутствие сестренки, которую все ждали в течение многих месяцев… и вот! возле матери на ковре появляется другая сестренка.

Когда мальчик смотрит на музыкальную шкатулку, быть может, он ее даже не видит, для него она просто место, которое сконцентрировало слышанное им после кончины сестры перешептывание и молчание взрослых - матери, отца, бабушек и дедушек. Своей формой – сердечком – она репрезентирует для него болезнь, поскольку трехдневная сестренка умерла именно от болезни сердца.

Но более существенным для ребенка, возможно, является нечто иное. Когда он держит в своих руках музыкальную шкатулку, он вопрошает о тех изменениях, которые он переживает в своих отношениях с родителями – об отношениях родства. Одного ребенка не хватает, для того, чтобы он смог включить себя в число детей. Кто он – единственный мальчик в семье с тремя детьми – мальчиком и двумя девочками, одна из которых умерла? Или он единственный мальчик в семье, где всего два ребенка – девочка и мальчик? Вот откуда с настоятельным упорством исходит его вопрос, который он задает, вновь и вновь переезжая красную линию, воплощающую одно из правил «Зеленого Дома». В его настойчивом нарушении красной линии – заявление о «разыскании истины», которая, не смотря ни на что, живет в субъекте.

Когда запрет оставляет субъекта без голоса

Во втором эпизоде - один ребенок поддался своему импульсу и укусил другого ребенка, чем осложнил в какой-то момент жизнь себе и своей маме.

Это случилось в один из тех дней работы «Зеленого Дома», когда было много мам, детей и даже несколько пап. Всех было понемногу повсюду – кто-то ползал на четвереньках, кто-то, распластавшись на животе, «делал самолетик», кто-то семенил вокруг. Часть мам удобно расположилась в креслах, другая - сидела на полу рядом с малышами. Только одна мама оставалась на ногах и беспокойным взглядом сопровождала своего двухлетнего сына повсюду. Каждые две секунды она вмешивалась, потому что ее ребенок вцеплялся в волосы другого ребенка, или отбирал у него игрушку, или взбирался на другого малыша, или толкал девочку, существенно младше его. Это была мама - «вся начеку», а ребенок - «убегающее молоко». Ее замечания сыпались на него градом, но она делала их настолько мягким тоном, что этот тон не внушал доверия в ее слова. Ребенок все ускорял и ускорял свои перемещения и в моих глазах превратился в «вечный двигатель». Лицо матери все больше бледнело, она явно была удручена бесплодностью своих вмешательств.

Внезапно ребенок приблизился к одному из младенцев, наклонился и укусил его. Ступор мамы младенца, сидящей рядом со своим ребенком, крик укушенного ребенка, искаженные лица матери и мальчика. Мама укушенного ребенка набросилась на маму укусившего: «Вы не можете ему запретить кусаться?» Мама, к которой был обращен этот вопрос, начала извиняться, слезы показались на ее глазах. «Запретить ему, - произнесла она, - да я только это и делаю!». «Ну, что ж, – включилась другая мама – если вы не можете с ним справиться, вам нужно сидеть дома!» В этот момент из глубины одного из кресел чей-то голос предложил маме укусившего ребенка решение из решений: «А вы укусите его сами!»

Я ни слова не сказала ни на одно из этих высказываний. Я направилась к ребенку, который смотрел, как я к нему приближаюсь, и в глубине его глаз читалась смесь тревоги и вопрошания. Я произнесла слова, которые приходят в тот момент, когда необходимо поддержать кого-то, кому не по себе от своего собственного же деяния. Я проговорила их без малейшего намека на агрессию, запрет или упрек: «Ты тоже совершенно растерян. Не знаю, что ты хотел сказать малышу, которого ты укусил, но ты видишь, он плачет. Ты сделал ему больно, и его мама очень раздосадована. Иди к своей маме, она тебя утешит. Ты ведь тоже расстроен, тебе нелегко, ведь ты не можешь сказать словами то, что хочешь». И я подтолкнула его к его маме, которая раскрыла свои объятия навстречу ему. Ребенок прижался к ней, потом внезапно завыл как маленький зверенок.

В это время одна из моих коллег разговаривала с мамой укушенного ребенка, третий принимающий включился в мини-дебаты с мамой, произнесшей «Укусите его сами!» и с другими мамами, более или менее возражавших против этого предложения. Я преобняла маму укусившего ребенка за плечи и пригласила ее присесть, ребенок следовал за нами, и я сказала ему: «Не знаю, что происходит между вами, но я заметила, что твоя мама совершенно без сил. Ни тот, ни другой из вас не понимает, что с вами происходит». В конце моей фразы ребенок, словно освободившись от какой-то непосильной ноши, с облегчением выдохнул и покинул нас, отправившись играть. Как только он стал от нас удаляться, его мама направилась, было, за ним, но в нерешительности присела, словно на минутку, чтобы мы могли поговорить. Когда ребенок совсем исчез из ее поля зрения, уйдя в соседнюю комнату, она вся окаменела, и лицо ее побледнело. Я приподнялась, окинула взглядом пространство, и чтобы приободрить ее, сообщила, что ее сын спокойно играет в домике. Она напряженно спросила: «А если он снова укусит кого-нибудь?» «Тогда я вмешаюсь вместо вас», и я продолжила: «Что с ним происходит?» «На прошлой неделе мне сказали, что он кусается, потому что я беременна». «Сказали? Кто? Кто-то из мам или из принимающих?» «Принимающий». Она была в огромном свитере, скрывавшем ее беременность, я прикинула, что она где-то на четвертом месяце. Тогда я ее спросила: «У вас начало беременности? С какого момента он начал кусаться?» «Да нет, - ответила она, - я на седьмом месяце». Я остолбенела, а она добавила: «Поскольку он кусается из-за моей беременности, я молчу, стараясь ничего ему не показывать».

Мы видим, как в этом эпизоде, с одной стороны, вступает хор предписаний «Укусите его! выведите его! запретите ему!», с другой стороны, слишком терпимая и мягкая мама, которая, запинаясь, повторяет: «Запрещать… я только это и делаю». Запрет, который не запрещает, приводит в бездействие. Мы уже видели бесплодность запрета в ситуации с музыкальной шкатулкой, когда ребенок вновь и вновь пересекает красную линию на своем грузовике, невзирая на бесчисленные запреты.

Аннмари Амад будет говорить об этом с теоретической точки зрения. Для нее запрет сам по себе содержит измерение языка в той мере, в какой он полагает, что существует нечто «сказанное между», и «сказанное между двумя телами». Мы думаем, что запрет очень важен в воспитании ребенка. Запрет, который приводит в оцепенение, порождает пагубные последствия для субъекта, символический же запрет – структурирующие.

Перевод Сусловой О.


Иммуноглобулин Гипер Роу против резус- конфликта

записаться на курсы

можно по телефону:

(343) 268-11-15

или прямо сейчас